В начале восьмидесятых Ребе практически перестал принимать посетителей один на один, но я учился в йешиве в шестидесятые. В те годы учащийся йешивы мог прийти к нему на аудиенцию в честь своего дня рождения. Ребе находил особый подход к каждому человеку, и для многих учеников эти встречи становились глубоким, сильным переживанием.

В моем классе учился один парень, необыкновенно серьезный и прилежный молодой человек. На аудиенцию к Ребе он принес записку, в которой перечислял все свои воображаемые недостатки и пороки характера. Прочитав записку, Ребе поднял глаза и улыбнулся. “Сколько тут лашон ара (злословия) о самом себе!” – воскликнул он.

Несколько лет спустя в йешиве появился другой ученик, происходивший из известной и уважаемой семьи. Он приехал из Израиля, чтобы учиться в 770, но тратил немало времени впустую, вместо того, чтобы концентрироваться на изучении Торы. Когда он пришел на частную аудиенцию, Ребе отчитал его громким голосом, в котором ясно слышалось недовольство: "Ради этого ты приехал из Святой земли?! Если не хочешь изучать Тору, собирай чемоданы и возвращайся домой! Почему ты тратишь свое время?" Ребе практически никогда не говорил в таком тоне, но, очевидно, именно это должен был услышать сей молодой человек.

В 1968 году, по окончании праздничного месяца Тишрей, я и сам пришел к Ребе на аудиенцию, приготовив заранее записку, в которой рассказал о том, что меня очень беспокоило. Я изучал хасидский взгляд на Б-жественное провидение (ашгаха пратит), согласно которому Всевышний управляет каждой деталью вселенной. Как сказал Баал Шем-Тов, основатель хасидского движения, мельчайшее колебание любого колоска или травинки от дуновения ветра – запланировано и скоординировано в рамках всеобщего Б-жественного плана. Мне было очень трудно внутренне ужиться с этой идеей. Я понимал ее и даже мог выразить ее словами, но как следует усвоить ее у меня не получалось. Я обсудил все за и против с моим хорошим товарищем и партнером по учению, Нахмоном Шапиро, и мы решили, что я спрошу об этом Ребе.

"Некоторые аспекты Б-жественного провидения не ложатся мне на сердце", – написал я в своей записке. И Ребе дал мне пятиминутную лекцию на эту тему. В его ответе заключались очень глубокие идеи, и, чтобы не забыть ни слова, покинув кабинет Ребе, я прямиком направился к Нахмону, который ждал меня в приемной.

Мы вышли из 770, уселись на скамейку на Истерн-парквее, и я повторил ему все, что мне сказал Ребе. Затем Нахмон напечатал все это слово в слово, а на следующее утро я отнес напечатанное в секретариат Ребе. Полагая, что дело касается важной темы, я надеялся, что Ребе проверит наши заметки. И действительно, вскоре меня вызвали в секретариат и вернули мне наши напечатанные записи с рукописными пометками и исправлениями самого Ребе.

Первым делом Ребе посоветовал мне обсудить эти вопросы со знатоками хасидского учения. Он также упомянул свое письмо, посвященное теме Б-жественного провидения и незадолго до этого опубликованное в израильском журнале. Однако в этом письме в основном затрагивались более “академические” аспекты темы, поэтому Ребе в своем ответе разбирал мой вопрос более конкретно.

Ввиду того, что, как я сказал, мне было трудно ужиться с идеей всеобщего Б-жественного провидения, Ребе писал, что, напротив, “трудно понять, как это возможно одновременно не верить в Б-жественное провидение, но верить, что Он сотворил всю вселенную и все, что ее наполняет, как мы только что прочитали: “Вначале Б-г сотворил небо и землю”.” Этими словами начинается первая глава Торы, которую в синагогах читали на предыдущей неделе.

"Мы верим, что Он создал и ветер, и траву, – говорил Ребе, – поэтому логично предположить, что и в дальнейшем Он продолжает думать и интересоваться всем, что происходит с каждой травинкой и порывом ветра. Почему Он вдруг должен потерять свой интерес к ним? Даже обычный человек, который создал что-либо или вложил свои силы во что-либо, скорее всего, будет интересоваться плодами своих трудов. И следует принять во внимание, – добавлял Ребе, – что, когда мы говорим об ограниченном, смертном человеческом существе, если у него на уме пятьсот вещей, он выбирает сто наиболее важных, сосредотачивается на них, и у него просто не остается иного выбора, кроме как игнорировать остальное.". (Очевидно, Ребе полагал, что для человека вполне нормально одновременно думать о таком количестве проблем!)

"Но когда мы говорим о Всевышнем, – продолжал Ребе, – который ничем не ограничен, который сотворил миллионы вещей и безусловно способен думать о них всех, верно обратное: логически рассуждая, почему Он вдруг должен перестать о них думать, почему Он вдруг должен перестать заботиться о каком-либо из Своих творений?

Если у кого-либо есть сомнения, сотворил ли Создатель все сущее, можно было бы сказать, что Он и не заботится обо всем. Но если веришь, что Он сотворил все сущее, никакой дополнительной веры не требуется. Интерес Всевышнего к каждому из Его творений совершенно понятен. Наоборот, – говорил Ребе в заключение, – трудно понять, как можно думать по-другому".