Я рос в традиционной еврейской семье в Рио-де-Жанейро в сороковые годы. Моя мать еще помнила штетл, помнила, как проходил по улице хасидский Ребе. А отец с хасидизмом никак не был связан. Он умер, когда мне было девять лет. Мои старшие братья не имели формального еврейского образования. Пару раз в неделю к нам домой приходил учитель, и это было все. Но меня моя мать решила забрать из государственной школы и отдать в местную еврейскую. Туда же она отправила мою сестру.

Примерно в 1949 году, уже после моей бар-мицвы, в Бразилию прибыл наш дальний родственник рав Йосеф Вайнберг. Он приехал, чтобы собирать пожертвования, но позднее мы узнали, что Предыдущий Ребе дал ему перед путешествием напутствие: “Ты едешь в Бразилию впервые. Помни: твоя цель не только получать, но и давать”. И будучи в Бразилии, рав Вайнберг делился учениями Торы со всеми, с кем встречался. Он пришел в нашу школу и проэкзаменовал наш класс. Я с братом побывал у него, потом он пришел к нам. Придя к нам домой, он спросил, не хочу ли я учиться в йешиве в Нью-Йорке. Он мог бы прислать мне поручительство для получения визы. “Конечно”, – ответил я. Но на самом деле я сказал это просто из вежливости. Я хотел заниматься наукой и стать врачом. Однако, верный своему слову, рав Вайнберг прислал все необходимые документы.

Они пролежали у нас дома без дела чуть ли не год. Когда срок их действия уже подходил к концу, у меня состоялся разговор с матерью. Мы решили, что мне, прежде, чем поступать в университет, стоит повысить уровень моего еврейского образования в США. Несколько моих бразильских друзей уже учились в Нью-Йорке в йешиве “Тора водаас”, но моя мать настаивала: “Ты получил документы от Любавичей, поэтому должен идти в Любавичи”. Другими словами, в йешиву, представителем которой являлся рав Вайнберг. С моими друзьями в “Тора водаас” я сохранял близкие отношения, но любавичская йешиве оказалась мне вполне по нраву.

Я приехал летом 1950 года, всего через несколько месяцев после кончины Предыдущего Ребе. Мне было пятнадцать лет. В Краун-Хайтсе тогда много говорили о младшем зяте Предыдущего Ребе. Его называли Рамаш. Но вскоре, когда он официально принял на себя руководство Хабадом, он уже стал просто Ребе. Я внимательно следил за всем происходящим, обращал пристальное внимание на Рамаша и быстро стал его поклонником. Мне трудно выделить что-либо определенное, но я видел, что он не такой, как все. Он был очень настоящий, и меня это привлекало.

Вскоре после моего приезда, 12 Тамуза, в годовщину освобождения Предыдущего Ребе из советского заключения, мы все отправились на его могилу в Квинсе. Позже, когда вокруг могилы построили стену, это место стали называть "Оэль", но тогда там был только надгробный камень.

В те времена Ребе ездил на кладбище на автобусе вместе с нами. На самом кладбище рядом с ним почти никто не стоял: все уважительно держались поодаль. Но я еще не знал принятых правил поведения и встал рядом с Ребе. Он читал традиционные молитвы из сборника "Маанэ Лашон", я делал то же самое, и отойти меня никто не просил.

Закончив молитвы, Ребе, все еще держа в руках "Маанэ Лашон", поднял глаза к надгробному камню и прошептал несколько слов. Я сомневаюсь, что кто-либо еще мог разобрать, что он сказал, но я стоял так близко, что услышал. "Гут йомтов, Ребе"1, – сказал он, отошел на несколько шагов и заплакал. Вся сцена произвела на меня огромное впечатление.

Спустя несколько месяцев после моего прибытия я спросил директора нашей йешивы, рава Менделя Тененбаума, могу ли я обсудить с Ребе некоторые вопросы. Рав Мендель помог мне договориться об аудиенции после Симхат-Торы. Поскольку Ребе тогда еще не принял на себя официально руководство Хабадом, эта первая встреча была довольно непринужденной.

Ребе внимательно слушал мой корявый идиш. Первые месяцы после моего прибытия из Бразилии оказались для меня очень нелегкими, и я рассказал о нескольких вещах, которые меня беспокоили, пока я пытался приспособиться к жизни в йешиве так далеко от дома.

"У тебя есть фотография Ребе?" – спросил он под конец аудиенции, имея в виду Предыдущего Ребе. Когда я ответил утвердительно, он сказал: "Ты должен всегда держать ее в кармане или в кошельке и смотреть на нее время от времени".

Я начал носить фотографию Предыдущего Ребе с собой. А позже, немного поумнев, присоединил к ней еще одну – самого Ребе.

Он также посоветовал читать одну главу псалмов ежедневно. "Если тебе нужно, йешива может дать тебе псалмы по-испански, чтобы тебе было легче, – предложил он. Мой испанский был лучше, чем иврит. – Используй, что можешь, чтобы изучать по главе в день". В некоторых главах язык очень сложен, но я сумел с этим справиться. Это было, естественно, в дополнение к обычному чтению псалмов согласно их разделению по дням месяца.

Позже, на другой аудиенции, Ребе дал мне интересное указание относительно моих ежедневных занятий. На этот раз оно касалось как ежедневного чтения псалмов, так и расписания изучения книги "Тания", основополагающего труда хабадской философии, согласно ежегодному циклу. После того, как я рассказал ему о моих личных делах, он посоветовал мне: "Каждый день, прочитав псалмы, относящиеся к этому дню, читай еще одну главу из завтрашних псалмов. И, изучив отрывок из Тании, относящийся к этому дню, изучи также и завтрашний. И да поможет тебе Всевышний сегодня быть таким, каким другие станут только завтра".

Вскоре после этой аудиенции, в субботу, я отправился на фарбренген Ребе. Предыдущий Ребе дал ему указание проводить фарбренгены раз в месяц, но тогда, до официального принятия руководства, народу присутствовало мало. Ребе сидел во главе двух поставленных рядом друг с другом столов, несколько человек сидели по бокам, и еще несколько учеников йешивы вокруг.

Я стоял, смотрел на Ребе, слушал, пытался вобрать в себя все, что мог, хотя понятия на Святом языке и на арамейском, которые использовал Ребе, и даже некоторые слова на идиш были для меня слишком сложными. Вдруг в какой-то момент между беседами Ребе повернулся ко мне и сказал: "Может быть, Херсон скажет лехаим?"

Кто-то налил мне вина, и я сказал: "Лехаим!" И в этот момент я почувствовал искашрус – что я связан с Ребе, что мое отношение к нему настоящее, хасидское.

А носить с собой фотографию Ребе или хотя бы держать его образ в уме вошло у меня в привычку. Я стал взрослым, стал посланником Ребе и несколько раз в день, особенно, если не уверен, как подойти к какой-нибудь проблеме, я останавливаюсь и представляю себе святое лицо Ребе, чтобы не забывать, чей я представитель.