Моя мать родилась в семье любавичских хасидов, которые поколениями жили в хасидской деревне Щедрин. Еще маленькой девочкой она со своей матерью переехала в Америку. Они намеревались поселиться в районе Браунсвилл в Бруклине, но сели не на тот корабль и оказались в городе Браунсвилл в Техасе. Иммиграционная служба, видя, что им там не место, попросту депортировала их в Мексику, и им пришлось на попутных добираться до Мехико Сити. У них ушло несколько лет на то, чтобы оформить все документы и прибыть наконец в правильный Браунсвилл.

Мой отец был гурским хасидом. Когда пришли немцы, вначале его использовали как раба на польском заводе военного снаряжения, а затем на заводе в Германии. Под конец он попал в Бухенвальд, откуда его освободили союзники. Проведя после войны два года в лагере для перемещенных лиц, он сумел добраться до США. Родители поженились в 1952 году, а еще через год родился я.

Поскольку мои родители происходили из разных хасидских групп, когда я подрос, в семье начались дебаты, в какую школу меня отправить. Но моя бабушка сразу же заявила, что я должен пойти в любавичскую школу, и в конце концов мой отец согласился. И так я закончил программу начальной и средней школы в любавичских йешивах. В те времена такое понятие как "промежуточный год" не было в ходу, но я, закончив школу, поступил в йешиву "Томхей-Тмимим" на Оушен парквее во Флэтбуше, где весь учебный год изучал только Тору.

Оба моих родителя родились в очень религиозных семьях и целенаправленно растили меня соблюдающим заповеди. В то же время, несмотря на то, что Ребе часто отговаривал учеников йешивы от поступления в высшие учебные заведения, родители решили, что после йешивы я должен поступить в колледж.

Моя бабушка овдовела еще в России и снова вышла замуж уже в Америке. Ее второй муж был любавичским хасидом, а его сын – сводный брат моей матери – работал профессором инженерии в Кейсовском университете Западного резервного района в Кливленде, оставаясь религиозным. Он также входил в число тех, кто работал для НАСА над программами "Меркурий" и "Близнецы".

"Сендер-Йона закончил колледж, и он религиозный еврей, – сказал мне его отец, мой приемный дедушка. – А ты по меньшей мере такой же умный, как Сендер-Йона". Не знаю, насколько это соответствовало истине, но я был послушный мальчик и согласился попробовать себя на поприще аэрокосмической техники. Однако я не собирался ничего предпринимать, не получив благословения Ребе.

А тем временем мой отец серьезно заболел. Несколько раз он оказывался в больнице с различными проблемами, в основном связанными с сердцем и легкими. В конце концов его состояние ухудшилось настолько, что, по мнению врачей, ничего уже сделать было нельзя. "Забирайте его домой, – сказали они, – и что будет, то будет".

В начале 1971 года в честь моего дня рождения я получил возможность прийти на аудиенцию к Ребе. Я заранее приготовил записку, в которой рассказал о состоянии отца, а также и о колледже. Я даже не спрашивал о том, поступать ли мне в колледж. Это было как бы само собой разумеющимся. Я просто написал о решении моих родителей и ожидал, что Ребе даст свое благословение.

Мои друзья, пытаясь подготовить меня к аудиенции, сказали, что Ребе посмотрит на меня, когда я зайду в его кабинет, затем прочитает мою записку, делая пометки карандашом, после чего станет отвечать на мои вопросы, снова глядя на меня, и будет продолжать смотреть на меня, пока я буду выходить.

Но когда я открыл дверь и вошел – это было примерно в два часа утра, – я заметил, что Ребе смотрел вниз, так что его борода прижималась к груди. Не поднимая голову, он взял мою записку, сделал на ней пометки и спросил, вызывали ли меня к Торе в прошлую субботу, как это принято у хабадников перед днем рождения. Затем он дал мне благословение на успех и также благословил моего отца. Затем он внезапно резко повысил голос и сказал: "В следующем году ты должен учиться в йешиве, и это также поможет твоему отцу!" Он сказал это с большим напором, чуть ли не кричал. Он все еще смотрел вниз, но я понял, что аудиенция закончена, и, попятившись к выходу, покинул его кабинет.

Домой, на Брайтон-Бич, где мы тогда жили, я доехал на метро маршрутом Q. Было около трех часов утра, все спали, и я отправился прямиком в кровать.

Когда я проснулся, родителей дома не было. Отцу принадлежала мясная лавка, которой во время его болезни стала заведовать моя мать. Я пошел туда, чтобы узнать, что с отцом.

– Знаешь, что случилось? – спросила она. Разумеется, я не знал. – Ему стало лучше!

– Чего? – поразился я.

Отец проснулся утром, чувствуя себя прекрасно, и тут же пошел к врачу, чтобы все проверить. Он все еще был у доктора. Ребе сказал мне, чтобы я шел в йешиву, и это поможет отцу, и вот пожалуйста! Как будто я получил награду, еще ничего не совершив! Отец поправился не полностью, но прожил еще пять лет.

Об указании Ребе я решил родителям не рассказывать. Я только объявил им, что пойду в йешиву еще на год, не вовлекая Ребе. Тогда мне это казалось правильным. Мое решение в восторг их не привело, но я сделал то, что должен был сделать, и на следующий год пошел в йешиву "Томхей Тмимим" в Морристауне, штат Нью-Джерси. К концу года я решил, что хочу остаться в йешиве подольше, а перед моим следующим днем рождения, в 1972 году, снова пришел на аудиенцию к Ребе.

На этот раз, когда я постучал в дверь и вошел, Ребе смотрел прямо на меня. Он сиял такой теплой улыбкой, какой я еще не видывал. Он продолжал смотреть на меня, пока я подходил к его столу, не переставая улыбаться, и отвел взгляд только для того, чтобы прочитать мою записку. И пока он отвечал мне, улыбка не сходила у него с лица. И он говорил со мной довольно долго. Я слышал, как открывалась и закрывалась дверь, когда секретарь заглядывал в кабинет, чтобы убедиться, что я не трачу чужое время. Когда же аудиенция закончилась и я попятился к выходу, Ребе продолжал мне улыбаться, пока я не вышел.